…и сердца трепетные сны

июня 04, 2008

Каким удивительным образом иногда работает наше сознание. Повседневные бытовые мелочи, случайные встречи, телефонные звонки и мимоходом брошенные реплики порой причудливо переплетаются, складываясь в ощущение, потом в мысль, а мысль тянет за собой воспоминания. Я люблю иногда просто посидеть в одиночестве и порыться в своей памяти, выуживая оттуда какие-то малые кусочки в виде жестов, слов, выражений лиц, предметов, которые вдруг необъяснимо становятся очень важными. Вот почему-то вспомнилось сегодня.

В те далекие времена, когда я еще был единственным ребенком в семье, мои родители каждое лето отвозили меня в деревню. Это была большая деревня, по крайней мере, так мне тогда казалось. Она располагалась на высоком холме, с которого открывался вид на извилистую речку внизу, окруженную лугами, и узенькую полоску леса где-то вдалеке. Здесь жили в своем огромном пятистенном доме две мои бабушки, вернее, бабушка и прабабушка. Они обе жили без мужей: у одной муж погиб на фронте, другая овдовела в мирное время задолго до моего рождения. Хозяйство было большое: две коровы, поросята, куры и утки, сад, огород с картофельным полем, которое они называли «усад». У дома стоял колодец с журавлем, а еще были две срубленные бани, одна около дома, другая внизу холма ближе к реке. Со всем этим они управлялись одни, лишь на сенокос нанимая местных мужиков за бутылку самогонки. Родители приезжали часто и тоже помогали по хозяйству.
Стоит ли говорить, что бабушки во мне души не чаяли, и поэтому каждый наш приезд сопровождался особой торжественностью. Более того, родители, зная с каким нетерпением бабушки ждут нашего приезда, всегда подготавливали какой-нибудь неожиданный способ нашего появления. Помню, как меня ставили перед дверью, стучали и прятались. Одна бабушка открывала дверь, а затем следовала хитрая игра в неузнавание: «Это чей же это мальчик у нас под дверью стоит?». После моего смущенного ответа, что я мамин и папин, я немедленно узнавался, хватался в охапку и приносился на показ другой бабушке. Все это сопровождалось непременными охами и ахами, суетой и хватаниями за сердце, что доставляло мне просто невероятное удовольствие.
В доме всегда было много еды, но с нашим приездом начинали варить, жарить и печь с особенными стараниями; из погреба доставались всякие вкусности, по всему дому из русской печки расплывался запах пирога с малиной, все это ставилось на стол, накрытый белоснежной скатертью. Отец, подшучивал над прабабушкой, мол, чего это самогонки-то графинчик только на столе, или не рады, что мы приехали. Бабушка, видимо, считавшая всех мужиков алкашами, сокрушенно вздыхала, что, самогонки-то не заготовили, а что было, то мужикам отдали за дрова. Но, уличенная в негостеприимстве, она озабоченно вставала и говорила: «Пойду схожу к Анфиске, может даст взаймы поллитру». Мама возмущалась отцу: «Неужели тебе мало?! Зачем бабушку погнал к соседке?». На это отец парировал: «Какая Анфиска! Посмотри в окно, бабуля и через дорогу-то не переходила. Я уж видел, у нее в чулане целая четверть самогона под мешками спрятана. Так что она сейчас в чулане, а не у Анфиски». И тут же весело кричал: «Бабуль, тебе не помочь? Четверть-то тяжелая!». В ответ в чулане что-то предательски гремело, и мы все смеялись.
Самое лучшее время для меня начиналось, когда родители уезжали. Никто не будил меня по утрам, никто не заставлял чистить зубы, никто не наказывал за шалости вроде случайно вытоптанной грядки. Наоборот, по первому моему требованию, мы отправлялись «в лавку» за конфетами, и, самое главное удовольствие, их можно было есть столько, сколько хочется. Эти же конфеты служили коварным спецсредством выманивания меня из укрытия, когда я прятался в каких-нибудь секретных кустах и радовался, когда обе бабушки ходили мимо по всему двору, упорно меня не находя. Бабушки в каждый мой приезд возмущались, что я такой «худющий», и считали своим долгом накормить меня на год вперед. Я, насколько помню, не очень сильно сопротивлялся, набегавшись на свежем воздухе, ел все, что мне давали. А еда там была такой вкусной, что до сих пор помню. Все готовилось непременно в русской печи. Пшенную кашу из чугунка давали с медом и большим куском сливочного масла, пирог пекли почти каждый день с разными начинками, особенно мне нравился пирог с ягодами. А еще помню блюдо под названием «гуленник» — запеканка из картошки с молоком и маслом, покрытая румяной корочкой, и, конечно, вкуснейшее деревенское пиво, которое было совсем и не пиво, а, скорее, квас, только сладкий, сваренный на ягодах по особому тайному рецепту.
Весь этот мир и уклад жизни казался мне тогда каким-то волшебным, как будто сказка, в отличие от родительского дома, здесь была по-настоящему. Здесь соблюдались все народные обычаи: на святки ходили ряженые, в бане оставляли горячей воды, а за печку клали кусок пирога для домового, а бабайка и леший были для меня такими же реальными, как и живые люди. Весь быт был наполнен бесконечными волшебно-правдивыми историями, произошедшими со знакомыми, о встречах с этими неведомыми существами, о том, как они наказывают или награждают людей за их поступки (спустя много лет на первом курсе филфака, изучая фольклор, я узнал, что эти истории называются «былички»). Больше всего на свете я боялся речного духа по имени Комоха (с ударением на последний слог). Она была самая недобрая и самая страшная, жила в реке, могла ходить по ночам, проверять, чисто ли убрано в банях, периодически утаскивала людей. После встречи с ней человек лишался дара речи или зрения, становился совсем седым и сходил с ума. В качестве доказательства всегда приводился местный сумасшедший, который, как утверждали, в прошлом имел неосторожность встретиться с Комохой. Я видел его несколько раз мельком, он выглядел так зловеще, что в баню после этого я ходил не иначе, как только в сопровождении моих телохранителей-бабушек.
По вечерам, когда на улице в отсутствие фонарей совсем темнело, и мы начинали укладываться спать, начиналось самое интересное. Я забирался к бабушке (или к той, или к другой) в постель под бочок и слушал сказки. У младшей бабушки был особый талант: ее сказки были всегда захватывающими, имели сквозной сюжет и постоянных главных героев — мальчика Андрюшку и девочку Наташку, которые всегда попадали во всевозможные сказочные переделки с погонями, превращениями, но всегда выходили победителями, потому что слушались старших, были честными и нежадными. Она сочиняла их, видимо, прямо на ходу, ловко подводила к счастливой развязке, подгадывая момент моего близкого засыпания. Другая бабушка обладала похожим, но другим талантом. Она была совсем неграмотная, но при этом очень набожная и знала наизусть огромное количество стихов на религиозные темы. Более того, она их сама сочиняла. В этих стихах главным героем был, естественно, Христос. Но этот Христос чем-то упорно напоминал Андрюшку с Наташкой. Он так же чудесным образом избегал всяких неприятностей и плохих людей. Эти стихотворные (местами) рассказы не имели никакого отношения к Евангельским сюжетам, и набор персонажей был скорее ближе к фольклорному. Например, она распевно рассказывала о том, как Христос убегал от врагов, они подговорили черта, чтобы тот воздвиг гору на его пути. Но Христос помолился богу, и тот послал архангелов с белыми крыльями. Архангелы взмахнули крыльями и гора стала рушиться. И таких стихотворных историй было много. Сейчас я знаю, что это бесценные рассказы, многих из которых я уже не помню.
Прошло уже много лет, бабушек моих уже давно нет на свете, и деревня та превратилась в кирпичный поселок. Осталась лишь часть их простой и любящей души.
Вот такое получилось воспоминание.

You Might Also Like

0 comments

Popular Posts